Tags: Этика.

Недомолвки Хайдеггера 5. Фотография как зеркало.

23. Свобода ошибочна постоянно. И это надо как-то попытаться принять, может быть даже скорректировать свои ожидания от идеальной свободы. Т.е. ошибка находится себе свободу как основу и ошибка становится основой для свободы. Ошибочное, врученное нам, мы принимаем только в рамках свободы. Нас нечто конструировало, в виде большой ошибочной модели и это было возможно в рамках упущенной возможности, которая по сути и есть свобода. Но эта упущенная возможность в виде свободы случается только внутри нас, потому мы себе эту упущенность можем позволить. Снаружи все много хуже. Упущенное смоделировало в рамках свободы и позволило свободе случится, но тут же потребовало для себя рабства, тем было отсечено откровение снаружи, хотя изнутри это откровение вполне себе возможно.

24. И вот тут возникает один важный парадокс для понимания свободы. Рабство как бы запрещает нам действие, запрещает нам достоверное. Граница, все только в рамках границы. И любая случайность, рождающая хоть какую-то открытость, как случайное в смысле внезапного, тут же оказывается свободой. "В открытом поведении простое сущее". Может быть именно поэтому можно говорить, что свобода - это единственный путь творения. Миф все равно порабощает, все равно ограничивает и случайно возникшая открытость создает брешь, куда под условием свободы вырывается то, что мы считаем достоверным в этот момент и сущим. Но сам этот прорыв и есть, по настоящему свобода, как процесс. Не большой, короткий, может быть даже случайный, но настоящий по достоверности в рамках случайно возникшей свободы. Да, связь очень простая и тем все это более удивительно. Можно даже попытаться взглянуть на это через простоту связи и что-то еще там разглядеть, но пока мне этого не удалось.

25. Тут может не хватать, очень не хватать честности в восприятие происходящего. Мы обязаны все это уводить в миф, что бы не свихнутся от чуда сотворения сущего. Либо у нас будет еще одни выход, через честное признание случайности достоверного и честного восприятия случайности свободы. Иного пути нет. Честность к восприятию, честность к познанию. Даже если этого почти невозможно и миф нас все равно подчинит. Честность как невозможное для достоверного вообще. Хайдеггер говорит о возможности через честное "перенести назад к беспонятийности обнаружения и раскрытия сущего". Я бы опасался говорить о возврате, это едва ли похоже на возврат, скорее мы можем говорить о зеркале, где застыло наше же изображение в виде фотографии и мы вдруг вглядываемся в собственные глаза и понимаем, что это вдруг случилось как зеркало. Но это мгновенное состояние. Мы можем как бы своим состояние оживить умерший фрагмент вчера. Превратить фотографию в зеркало. Но что мы там увидим?

26. А увидим мы всего навсего "отступление перед сущим". Хайдеггер дальше пишет: "оно открылось в том, что оно есть и каково оно есть". И этот момент, по сути, и есть достоверное. Но потом мы как бы очнемся и поймем, что мы стоим перед мертвым вчера и нам надо успокоится и сосредоточится, а не обманывать себя. Это двойственное положение достоверного, которое нас легко обманывает и самим моментом обретения вгоняет нас в обман. Попробую это объяснить. Как только я понимаю свои переживания, тут же они теряются проваливаясь в эквивалент, который девальвирован по сути своей эквивалентности. И заслуга девальвации в упрощении, которого не может не быть потому что происходит акт творения, акт дела, который подвешен на упрощении.

Свобода.

И так вернусь к пониманию свободы. Юридическая свобода подразумевает возникшую потребность. Все вращается вокруг притязания связанного с ощущение возможности притязания. Свобода как таковая юриспруденцию не интересует и это правильно. Регулироваться правом могут только отношения. Свобода же как такова находится по ту сторону отношений, как это не странно.


Если на секундочку представить себя человеком стоящим на канате натянутом над бездной, то свобода находится где-то в этой области. Потому что свобода - это равно пополам рассеченная бездна, где с одной стороны стоит ошибка, которая отнимает всю основу свободы, с другой стороны надвозможность, или как говорит один мой знакомый философ - мета свобода.

Представим себе, что нам не известна пока такое природное явление, как способность человека мимикрировать под условия не только базовые земные, но и под условия внеземные, при минимальных ресурсных затратах, где-то на уровне изменения человеческого поведения. Так вот это способность как бы расширяет рамки возможного и выталкивает нас в следующую область свободы, мы уже находимся в области надвозможного. Знание сдвинуло границы ошибки. Ошибка остается, но область учета ошибки расширяет возможное. Мы стоим над бездной на канате и знаем, что можем при определенном поведенческом минимуме даже полететь и даже не разбиться.

Свобода случается как обуздание ошибки, но это не мета-свобода, это свобода, которую мы можем еще как-то втискивать в рамки юридического регулирования. Мета-свобода - это когда ошибка становится обязательным условием свободы и просто встроена в свободу. Увы, это почти не возможно, при этом именно через это можно почувствовать что такое свобода. Свобода - это чувство правильного вырвавшееся из области разумного, но ставшее обрядовостью как таковой, т.е. свобода не свалилась в сакральное камлание. Что так же не далеко ушло от области поиски логичного. Свобода - это когда я могу делать все и не ошибаться.

Это очень сложное явление. Единственная область, где я обнаружил подобную свободу - это внутренняя свобода. Там ошибка как бы аннулирована изначально внутренним прощением себя самого. Так вот область мета-свободы именно такая. Над свобода выглядит ровно так же. Здесь ошибка не может случится, потому что ошибка настолько мала, что для мета-свободы она является не учитываемой погрешностью.

Голод мифа

Еда, сама по себе - не более как набор каких-то элементов, но меня интересует другая сторона еды. Еда в контексте наполняющем весь поток нашей жизни. Еда и ее отсутствие. Еда - это тоже может управлять нашей жизнь и подчинять нас. Мы творим культуру, где еда не просто элемент, а определяющий элемент. Потому что там не только вопрос сытости, но и вопрос эстетики, вопрос ограничения еды и т.п. Почему я затеял этот разговор. Еще одним определяющим элементом нашей культуры для меня является миф, миф как еда. Т.е. некий элемент, отсутствие и присутствие которого создают культуру. При этом надо понимать, что миф очень похож на еду. Голод биологической еды и голод мифологический вполне себе соотносимые состояния.


И тут много можно найти параллелей. Мы не можем существовать не потребляя мифы. Это одно из основных условий существования человека. Миф - это ежесекудная и ежеминутная энергия наполняющая нас и двигающая нас. Отсутствие мифа сводит с ума, отсутствие мифы создает такое мощно эмоциональное переживание, которое может прекратить разумное существование человека. И разумность здесь ни как не связано с разумом, здесь скорей разумное связано с неким непродолжительным равновесием.

Миф приходит к нам с самого начала и сопровождает нас всю жизнь. Миф выходит из контекста нашей жизни и мы удерживаем его, переживая заново и заново. Вот это переживание, постоянное переживания очень важно. Миф не сидит в нашей голове как некая мертвая картинка, миф - это устремление или отторжение. Либо нас миф куда-то тянет, либо от чего-то отталкивает и наши переживания по этому поводу являются важной энергией жизни. Как только мы начинаем говорить о мифе, то тут же приходят разные яркие картинки, но миф ни как не связан с этими картинками. Миф скорее связан с некоторым набором дисбалансов, которые в данный момент переживаем мы. Дисбалансы могут быть самые различные, ну например связанные с несправедливостью окружающей нас, с страхами, которые нам внушили или которые мы сами родили столкнувшись чем-то достоверным через переживание по этому поводу. И это все взаимосвязано. Наши переживания могут родится не только из нашего опыта или услышанного нами, но и из общего социального опыта, из общего переживания часть, которого мы тем или иным образом восприняли.

Если есть дискомфортное переживание, то есть и пустота, в которая должна заполнится мифом. При этом миф не может быть личным, он все равно носит социальную окраску, потому что мифы приходят к нам из общества с самого начала нашего существования. Если переживание не будет удовлетворено мифом, мы можем погибнуть. А так как жизнь - это непрерывная череда социальных и личных дискомфортных переживаний, то мифо-голод - это норма нашей жизни. Даже когда все хорошо, даже самое это наличие что все хорошо может родить переживание, которое тут же потребует мифа.

И еще, надо понимать, что миф ни как не связан с реальностью. Скорее миф - это такая договоренность родившаяся внутри нас и живущее внутри нас всю жизнь, способная выдавать на поверхность нашей мыслительной деятельности те или иные сцепления сигналов, которые могут быть яркими или блеклыми - это зависит от потребность в яркости мифа в тот или иной момент дискомфорта. А рождает миф, то что когда-то мы довольно ярко пережили и приняли, как разъяснения. Но опять же это к достоверному не имеет ни какого отношения.

Попробую это нарисовать в виде следующего примера. Если человек идет по лесу и вдруг видит птицу сидящую на ветках, а при приближении вдруг обнаруживает, что это не птица, а так мох красиво растет на дереве. То мы имеем дело с мифом, который заполняет несбалансированное пространство в нашей голове и тут же громоздится на место пустоты. И чем больше у нас опыта, тем скорее наш мозг из обоймы мифов достает наиболее "близкое нам" и затыкаем в реальности дыры. Чем меньше у нас опыта, тем ближе мы к достоверному. Дискомфорт пустоты, заставляет нас вглядываться более пристально подыскивая внутри нас миф более приемлемый и даже создавая новые мифы.

К чему это я? Да к тому, что читая очередной социологический опрос, надо понимать, что мы просто разглядываем набор мифов, которые люди извлекли из своего мифологического опыта. И этот набор мифов ни как не связан с реальностью происходящего. Если я стою на песке и разглядывают следы разного рода животных, птиц и насекомых, которые пробежались через этот песок за последний час, то может быть я стою на песке, по которому прошла волна дождя и смыла все следы, а я переживаю по поводу не увиденного, по поводу того, что животные, птицы и насекомые не ходят по этому песку.

Надо научится глядеть на предъявляемые нам мифы других людей и собственные мифы, как на культуру полимпсеста. Не важно какой текст я сегодня читаю на этой телячьей шкуре, надо понимать, что с этой старой телячьей шкуры уже смыли за 1000 лет не один текст и написали новый, а старые мифы никуда не делись, они здесь же.

Это я к тому, что самым выдающимся человеком у нас признали Джугашвили... Это не так, это лишь верхний слой мифа. Какие социальные дискомфорты заставили голод мифа заткнуть эту дыру, заставили немедленно нажраться, вот о чем надо думать, а не о наиболее яркой мифологической затычке нашего сознания на скорую руку вытащенной и предъявленной наружу. А то получается, что миф объявляем реальностью. И при этом нам надо помнить, что мифа-голод - это не проходящая вещь, это условие нашего существования и организм, наше сознание будет требовать от нас мифы, будет взывать. А реальность будет для этого создавать дискомфорты.

Недомолвки Витгенштейна 23. Завершение.

201. Желание глянуть на центр как бы с края, что бы точка взгляд осталась неподвижной. Это что бы избежать обвинения в неправильности. Умерщвление себя для правильного. Умерщвление плоти для рождения правильного в области переживания. Умерщвление позиции взгляда, для рождения объективности. Или все это умерщвление только для того, что бы избежать, что бы выбить из под ног критиков основание для отказа от принятия. В мир заглядывают через нас только мертвых. Мифы в мертвых для живых. Миф в живых для живых не приемлем. От живого рождающего миф несет потусторонним за версту. Мертвящий запах.

Детское фото Людвига Витгенштейна.

202. Оговорка есть место, но нельзя что бы оговорка занимала все пространство. Оговорка это линия на краю или лучше сказать линия за краем, которая мнит себя линией на краю. Но без этой мании оговорка не случается. Миф все равно творит живой, но при условии, что он умер. Потому что живой не заметен для достоверного. Тонкая, едва заметная нить оговорки. Чудь дыша надо ее разглядеть, что бы не смахнуть, сдыхнуть. Оговорка тонкая нить, но не бессмысленная. Она и не достоверная, но и не бессмысленная. Игра внутри и ошибка внутри и оговорка внутри. Как будто дышишь над собой, над собственной бездной, куда можно сдыхнуть эту тонкую нить.

203. Уверенность как часть достоверного? В Уверенность добавляется неуверенность, которая утверждает. Уверенность закрепляется договором, но изнутри уверенность цементируется сомнение. А внешний договор - это как замирание над неуверенным стоящим внутри уверенного. Договор есть пока есть сомнение. Несомненному не нужен договор. Само по себе несомненное не требует его заверения. Договор - это условие присутствия необходимости из вечного какого-то обмана. В договоре мы оглядываемся друг на друга, а еще мы оглядываемся на некоторую извечность, которую сложно предугадать и преодолеть. И уже что-то дышит над нами боясь нас сдыхнуть нашей пограничностью. Оно ошибкой творит более серьезный договор. Творит договор нависшей ошибкой, придерживаясь этого договора. Любой договор творится тем, что мы придерживаемся его в присутствии ошибки.

204. Место в игре. Договор это тоже игра. Даже тот кто умышленно нарушает договор творит его и творит игру. И этим самым как бы закрепляет за собой место в игре. Условные роли в игре и безусловные роли в игре. Все это вместе творит игру. Безусловные роли в игре может быть даже в большей степени. И мы себя может разглядеть через это место в игре, через это условное или безусловное место в игре. Но роль безусловная сама по себе может оказаться ошибкой творящей игру, творящей договор. Завораживающая ошибка, заколдовывающая. Ошибка в колдовстве рождающая достоверное. Рождающее договор по поводу достоверного, игру в достоверное.

205. Это все разговор про линию между здесь и там. Линия сна. Вот почему мы страшимся ошибки, ошибка - это сон. И мы чаще всего не понимаем мы еще не спим, или мы уже спим. Я попытаюсь это объяснить. Если я иду по улице, то мне надо непрерывно ощупывать себя, что бы убедится, что я не сплю. Это кажется полной глупостью, но при наличии возможности погружения в эмоции и фантазии это правда. Если я веду беседу с человеком, то я могу в нее погрузится в эмоциональном переживании настолько сильно, что могу перестать ощущать себя, перестать ощущать реальность, а погрузиться в сон эмоций и фантазий. Если я переживаю за что-то, то это тоже область моего сна, который выдергивает меня из действительности. Мне надо себя как бы постоянно возобновлять. Раздражители, которые окружают меня так же влияют на мое нахождение в сне. Я могу отрешится он них, но нет гарантии, что мое отрешение не вытолкнет меня в область другого сна. Отрешенность не гарантия достоверного. А вот ошибка и рождаемое им сомнение, область постоянного ощупывания себя, и себя в достоверно - это условие достоверного.

206. Ошибка - это основа для сомнения в том числе и в достоверном и возможность проснуться либо оставаться либо свалиться по другую сторону. Но я бы здесь не был столь воодушевленным. Мы не всегда стоим у края в ошибках. Не всегда ошибка скользит в области другой реальности. К тому же у края не по ту сторону черты. Возвращаясь в к ранее сказанному. Все зависит от места в игре. А точка взгляда везде - это про бессмысленное. Единственное, на чем я настаиваю - это периферийность ошибки. Ошибка как проход в другую плоскость, как предпроход в другую плоскость, в другую игру. И ошибка как заблуждение и недосмотр, как пред проход и проход в по другую сторону, по ту сторону.

207. Мы можем говорить о достоверном актуальном только для этой игры, но не в коем случае о достоверном навсегда, от вечного. И "нам не надо пасовать", боятся по поводу другого достоверного, не надо боятся не договорится. Это же условие ощупывания ошибок, как условия соблюдения и существования.

208. Мы заглядываем в лицо очень старых договоренностей, в лицо очень старых ошибок, настолько старых, что они вне нашего пограничного. Мы делаем это снова и снова. Мы не знаем во что мы заглядываем. Нами осознанно лишь то, что как бы ближе к нашей сегодняшней договоренности. Но ведь там, дальше есть еще. И от этого далекого попахивает вечностью, того самого съеденного Державинским "жерлом вечности". Мы в ту договоренность, в ту игру заглядываем сами не осознавая того. Это страх перед тайной, перед очень старой, старой, старой договоренностью.

209. И еще, заблуждение - это начало других обстоятельств и здесь, в заблуждении другой мир, пока не принятый, но от него пахнет старой договоренностью, там общая тайна. Тайна правил, тайна пока не понятых правил. И возникает потребность в договоренности с общим, в договоренности с собственным рассудком, а если правильно говорить с собственным безумием, с потаенным, со старой старой договоренностью живущей внутри нас. А ведь это часть моей игры с собственным разумны-неразумным. Возникает необходимость "доверия", как вступления в мою игру сложившуюся из старых старых договоренностей и договоренностей, которые еще не случились. Нет доверия - нет захода. Переживание на границе, где громоздится ошибка разрешения.

210. 27 апреля 1951 года Витгенштейн пишет последнюю в своей жизни заметку. Через 2 дня он умрет, через два дня его не станет. Попробуем разглядеть.

211. Описание поля своей игры, своих правил, правил полета в границах поля и более того. Все это отнесено как бы к тому, что другим не будет понятно никогда. Понятность - это смерть себя. Здесь все зависит от принимаемых мной обстоятельств, приемлемых для меня. Обстоятельство и их осознание хранят нашу неприемлемость и хранят нашу психику. А достоверное? А достоверное остается лишь сном, даже если мы все время ощупываем себя, все время совершаем усилия по ежемгновенному бодрствованию.

Бездоговорные отношения

Все что происходит сейчас по разгону митингов, собраний и т.п. это формирование бездоговорных отношений. Еще тогда, когда полувоенный тип возглавлял парламент России и ляпнул, что парламент - это не место для дискуссии, я почувствовал веяние бездоговорной культуры принятия решений касающихся миллионов людей.

Демократия - это интерактивное явление, на каком бы уровне эта интерактивность не проявлялась. При этом самое главное дело даже не в интерактивности, а в производном от нее формировании культуры договорных решений. Еще когда демократия была очень элитарной главное было договорится между этими белыми мужчинами определенного возраста с определенным доходом. Но договоренность должна быть.

Увы, формирование бездискуссионного или правильнее сказать слабодискуссионного парламента, отказ от дискуссионных площадок в публичном пространстве, вернее формирование культуры псевдодискуссионных площадок в публичном пространстве - это все опасные подвижки в сторону культуры бездоговорного принятия решений. И здесь дело даже не во вседозволенности ресурсодержателей. Нет. Проблема в том, что люди, в массе своей, отучаются от поиска области договоренности и склоняются к радикализации поступков. Люди как бы соскальзывают к ответам, на отказ от договоренностей, в сторону отказа от поиска договоренностей до принятия любого совместного решения и подчинения общей тенденции, какой бы необдуманной она не была.

Это не молодежь вчера гоняли по улицам омоновцы, это следующее поколение отучивали договариваться, это молодежь выталкивали к привыканию не интересоваться мнение оппонирующей стороны. Это самое не стабилизирующее поведение власти. Я понимаю, что это делается ресурсодержателями от страха, но ведь страх создан для того, что бы мы его как-то контролировали, а не подчинялись ему. Тем более, что высокая ответственность требует от человека попавшего во властную ситуацию, контроля собственных страхов, а не подчинения им.

И чем больше молодежь будет находится в руках репрессивной ветви власти, тем острее будет отказ от договоренностей. Как в детской педагогике - мы не страх рождаем пугая детей, мы рождаем отказ детей от коммуникации. Ребенок, не способный договорится с субъектом страха, не подчиняется ему, а изолируется от него. Договариваться можно только с тем, кому хоть немного, но доверяешь.

Нам нужно понять, что следующим длительным этапом жизни нашей страны станет эпоха бездоговорных принятий решений. Способные договариваться уходят, уступают место не желающим договариваться, уступая место тем, кто будет сокращать расстояние между вызовом и принятым решением. И основной причиной сокращения расстояния, где могла бы помещается договоренность - это не способность власти создавать и поддерживать переговорные площадки, не способность власти культувировать новых спикеров, способных выстроить диалог и пойти на уступки, способных находить сложные и не однозначные решения. Культуру диалога рождает только диалог.

ТНТ-Сыктывкар прервала "минуту молчания" на рекламу.

Уродство какое-то. Собрал я всю семью в 19.00 у экрана телевизора, что бы мы минуту молчания вместе провели. Вспомнили своих дедов. Делаем мы это всей семьей традиционно уже много лет подряд.

Угораздило нас всех ждать минуту полчания на канале ТНТ. Началась минута молчания. Пошли портреты солдат. Пошли стихи. Все было хорошо. Мои дети слушали стихи. Приближалась минута молчания. Все ждем.

И вдруг ТНТ-Сыктывкар, прерывает минуту молачания с рекламой. Мы тут же перескочили на другой канал и все же минуту полчания простояли с детьми. Сделали мы это, но осадок от произошедшего был довольно мерзкий.

Когда я вижу, уже не один года, как проводят минуту молчания в Израиле, когда останавливаются автомобили, когда вся страна замирает, я чувствую в этом некоторую общую силу, чувствую важность этого момента. И мне очень хочется, что бы для каждого в России 9 мая в 19.00 тоже останавливалось время на 1 минуту. Что бы люди в память о своих погибших в войну дедах вспоминали про это и готовились к этому. Что бы люди в телевизионных студиях понимал, что это важно для всей страны. Что в самих студиях телевизионных к этому относились с большим уважением.

Я понимаю, что частным образом идущий по улице человек 9 мая в 19.00 не обязательно должен останавливаться, водитель не обязательно должен останавливаться, это частное дело, и каждый принимает решение сам. Но в магазинах, в кафе, в ресторанах, в кинотеатрах, в телевизоре, на радио и т.п. люди организующие шоу и развлечение должны понимать, что это важно для всей страны и как-то надо ориентироваться на 19.00 9 мая. Эта так культура которую мы либо родим, либо она исчезнет и мы потеряем очень многое.

А за ТНТ-Сыктывкар мне просто стыдно. Я понимаю, если бы они изначально не стали показывать "минуту молчания", но ведь они начали, а потом... Стыдно, что 9 мая, в 19.00 им было пофиг какую кнопку нажимать, что они отнеслись к очень важному для всех, кто смотрел их в этот момент, как к чему-то обыденному и сиюминутному. Это отватительно. 

Два сна

Приснились мне два сна.

Первый сон. Читаю во сне ленту новостей и вдруг натыкаюсь на новость, что СК возбудил уголовное дело по Медведеву. Я слегка опешил, а потом подумал, что все же есть что-то в этом, что действительно есть справедливость в России и это сильный ход власти, что она не трясется по поводу защиты своих, если они напортачили и серьезно напортачили.


Я проснулся, полазал в новостных лентах и понял, что сон оказался сном, а ближний круг оказался ближним кругом и никто их не тронет, а справедливость в России будет конструировать опять с серьезными перекосами, что больше будет похоже не на справедливость, а на торжество сильных над слабыми только потому что слабые слабы, а сильные сильны. И это все будет подаваться по соусом безопасности и стабильности. При этом соуса будет в это блюдо налито столько, что бы прикрыть все огрехи повара.

Второй сон. Он был более длительным и более запутанным. Приснился он мне через 4 дня после первого сна. Я играю в какой-то пьесе главную роль. Спектакль идет долго. Полный зал. При этом сцена расположена как-то полукругом, выпуклостью в сторону зала, сцена довольно узкая, она как лента вдоль стены идущей по кругу и зритель не видит все, что происходит на всей сцене, а получает какие-то обрывки происходящего в поле зрения его фрагмента сцены. Зрителю надо быть активным и стараться двигаться по залу, что бы как-то уловить происходящее целиком. Я играю свою роль плохо. Все время стараюсь забиться в угол, что бы меня как можно меньше народу видело. При этом я понимаю, что моя роль главная и что происходящее на сцене очень сильно зависит от меня. Я жутко мучаюсь, то выбегаю на самый пик сцены, где меня видят почти все, то убегаю в ужасе в потаенные уголки. Зрители тоже ведут себя довольно агрессивно, им можно вступать в диалоги с актерами и они иногда бросают на сцену разные реплики, на которые актеры обязаны по ходу пьесы ответить.

Спектакль длится очень долго, очень, очень, очень и фрагментарно для моего сознания. Я обнаруживаю себя в разных частях сцены. Иногда я слышу что с другой стороны сцены кто-то из актеров ругается со зрителями, вернее зрители поносят актеров и задают им неудобные вопросы и я ловлю себя на мысли, что я счастлив, что мне повезло, что я на другой части сцены и тут все как-то более менее спокойно и сюжет не ломается, не комкается и все происходит ровно по сценарию, которого я не знаю, но меня это не смущает.

В один момент ситуация становится невыносимой и я прямо на сцене ложусь клубочком, весь сжимаюсь и засыпаю от ужаса происходящего. Засыпаю и потом понимаю, что если я главный герой, то мне надо проснутся и продолжить играть спектакль, что это надо зрителями и это очень надо моим коллегам актерам. Я пытаюсь проснуться и встать на сцене во весь рост и продолжить спектакль. Но открыв глаза я замечаю, что я проснулся на самом деле. Что передо мной моя комната. Я тут же зажмуриваю глаза, потому что мне надо проснутся на сцене и продолжить спектакль, а не просыпаться на самом деле. Я делаю усилие и открываю глаза. Ужас. Я опять в своей комнате. Что это такое. Там люди играют спектакль, там я главный герой и я ушел из сна и бросил их всех. Я опять закрываю глаза. И опять я вижу себя как бы со стороны. Я вижу зал набитый людьми, я вижу своих коллег актеров на сцене, которые ждут от меня реплики, я вижу себя свернувшегося в позе эмбриона. Зрители замерли и ждут что будет происходить. Тишина разрывает меня изнутри. Я боюсь открыть глаза, потому что если я их открою, то я проснусь на самом деле, но если я их не открою, то спектакль будет сорван.

И я просыпаюсь в своей комнате и идут в туалет. На часах 5 утра. Можно еще поспать. Все время похода в туалет думаю о только что увиденном сне. Чувство расстройства не покидает меня. Я идут назад к кровати. Спят дети, спит жена. Я опять ложусь в кровать. Засыпаю. Засыпаю с мыслью о том, что мои сны обычно после перерыва не продолжаются. Они прерываются окончательно. Засыпаю. Снится нечто другое. Не помню что. Но вдруг я опять оказываюсь на сцене. Спектакль уже заканчивается. Последние реплики. Довольные лица моих коллег. Довольный зал рукоплещет всем нам. Я брожу по сцене и кланяюсь разным частям зрительного зала. Мои коллеги похлопывают меня по плечу. Указывают зрителям на меня, как бы говоря, вот он главный актер - это все он, он хорошо сыграл. Я мотаю головой и указывают на своих коллег-актеров, восхищаюсь ими. Мы кланяемся. Зрители поднимаются, рукоплещут. Я замечаю в зале своего дальнего родственника. Я всегда боялся и боюсь его критики. Он всегда очень честно оценивал меня по жизни. Я подхожу к нему. Может он что-то скажет. Я же пропустил тот момент, когда лежал на сцене и все ждали реплики от меня. Может он мне расскажет как все было. Почему все довольны?

Смотрю на моего дальнего родственника. Он улыбается. Он не хлопает. Смотрит на меня подбоченя лицо пальцем:
- Так надо было идти на площадь? - задает он мне вопрос еле различимый в громе аплодисментов.
- ... - я пожимаю плечами
- Надо или не надо?
- Думай сам, мы не хотим давать ответа - сквозь шум аплодисментов и восторгов говорю ему я. Тут же ловлю себя на мысли, что я так и не знаю, что это была за пьеса и о чем она. При чем здесь площадь. Мне становится легко. Легко от того, что пьеса сыграна, что люди остались довольны, что ответа я не дал и заставил решать все самих зрителей.

Я просыпаюсь и тупо пялюсь в потолок. Звенит будильник.

Обычно я не помню сны, которые мне снились. Остаются какие-то чувства, а сам сюжет пропадает и растворяется в небытии. А тут запало и запало в меня приснившееся очень глубоко. Не понимаю почему.

Уверенность управляемости

Всеохватность инструментальности - вещь не оспоримая. Все что нас окружает является инструментом в том или ином виде. Мы превращаем в инструмент все что нас окружает и мы с такой же энергией является инструментом всего окружающего нас. Наше тело как наш инструмент и мы им распоряжаемся, с такой же силой наше тело используется другими, даже порой не зависимо от нас в своих инструментальных целях. Мы можем оказаться собственным телом фоном для чего-то сами не желая того и не имея возможности сопротивляться этому.

Все является инструментом, и звуки и краски и переживания, все может быть использовано для каких-то целей.

Особым инструментом является разум, мыслительная деятельность. Мы не сильно, но отличаемся этим от всего остального мира. Тем не менее задатки этой деятельности присутствует как инструмент и деятельности животных и в деятельности насекомых. Не обязательно это нечто глубокое. Но давайте судить честно, и наша мыслительная деятельность, в массовости своей довольно не глубока.

Так же как мы сталкиваемся в животном мире с таким явлением как коллективный мозг, массовое разумное, которое тоже может быть как инструментом в руках как отдельной личности, так и в руках коллектива, и так же оно, массовое разумное может являться управителем отдельных мыслительных процессов отдельного человека.

Мы исследуем социальное сознание через политологию, через историю, через социологию, понимая, что правило непоколебимо стоит за этим: если не вы управляете, то вами управляют. Наше коллективное подчиняет нас, наше коллективное заставляет нас думать в нужном ему русле.

Пока наши отношения с коллективным сознанием и подсознанием довольно идиотские. Мы, пока уверены,что личное сознание способно влиять на коллективный мозг. Мы гордо говорим о роли личности в истории, мы продолжаем ставить памятники-символы личностям, при этом не осознавая, что даже самые яркие и независимые личности выполняли лишь социальный заказ, а иначе бы они просто не были замечены.

Человеческая вера в личность настолько походит на похоть, что ее проявление затмевает все. И поверить в то, что мы от начала до конца подчинены социальному и коллективному, даже в наших личностных проявлениях мы не хотим. Наша личностная инструментальность настолько нас увлекла, что мы не заметили оборотной стороны этой инструментальности. Не мы делаем из окружающего инструменты, оно делает из нас инструмент. Вернее и мы делаем и нас делают. Но мы делаем это по заказу общества.

При всем этом надо понять, что нас инструментом делает не только коллективный разум наш же человеческий, нас инструментом делает и коллективный разум природы, коллективный разум физических явлений. Мы инструмент, с помощью которого по определенным законам даже то, что мы считаем не разумным ищет себе будущего. Мы осмелились помыслить, что разум живет в химическом сгустке в наших головах, что внутри этого сгустка происходят некоторые электрические явления, которые и рождают рациональное. Но мы ни как не можем понять, что разумное управляющее рождается не только сгустком, но и множеством других совокупностей. Можно конечно признать, что коллективный человеческий мозг живет внутри наших мозгов и управляет нами оттуда, но фраза одного моего знакомого, что коллектив дворников ни чем не отличается от коллектива профессоров, ибо все меряется самым интеллектуально слабым и это принцип не разума, а скорее это принцип безумия.

Мы открываем все более новые принципы управления нами со стороны коллективного и думаем как этим воспользоваться для управления коллективного. Вся физика, как и вся математика, как и все остальные науки - это обнаружение принципов управления нами вселенной и окружающего нас. Успевай только понять ту инструментальную роль, какую тебе вручили обстоятельства.

Начало справедливости

Вера в то, что не справедливость не коснется нас каким-то непонятным образом живет и живет в нас. Нам должно повезти - убаюкивает нас наша голова. Кругом несправедливость, а нас-то эта несправедливость точно не коснется. Других несправедливость касается потому что они заслужили, а мы же хорошие и нас не справедливость не коснется - это точно. Обойдет стороной.

Откуда эта глупая мечта во-первых что мы хорошие и во вторых, что хороших несправедливость не касается. Христа несправедливость коснулась и еще как коснулась. Нам был нарисован самый сильный пример, а мы продолжаем жить в сиюминутной иллюзии справедливости. Хотя пример с Христом повторился 1000 раз после Его распятия с другими людьми. Нет, мы отворачиваем глаза и самозабвенно верим в справедливость как таковую, сотканную из ничего.

И ведь мы творим своими руками несправедливость в отношении других людей и верим, что она не развернется против нас. Полицейский пытает задержанного и верит в то, что точно такая же пытка не обрушится на его детей, на его жену, на его родителей. Сколько раз я глядел в удивленные глаза родителей, которые когда-то служили в милиции, дети которых попали под молох полицейского насилия. Они говорили мне: мы думал, что нас это не коснется.

Недавно наблюдал беседу одного человека, который упорно ратует за репрессии в отношении всяких негодяев и предателей, с восторгом потирает руки, рассказывает что камеры готовятся для всех предателей России. Ему его собеседник делает замечание, мол а не боишься, что это все обрушится на тебя? Ответ этого сторонника репрессий был в высшей степени показательным: "А меня-то за что?"

В том-то все и дело, что несправедливость - это когда ни за что. Это когда просто так, потому что сложились обстоятельства. Справедливость не связана с правильностью и не правильностью поведения. Справедливость связана с прощением.

Ты негодуешь на человека за неправильность его поступков и хочешь что бы ему воздалось за неправильность поступков, зовешь на него кару, зовешь наказание - это не про справедливость. Если я зову кару на кого-то, даже справедливую, то я зову кару на себя, за своих близких, на самых дорогих мне людей. Если я зову прощение, даже не справедливое, то я зову прощение на себя, на близких мне людей, на самых дорогих для меня людей.

Это очень тяжелый выбор. Как ни странно, но справедливость к себе мы рождаем не определением вины и невиновности кого-то, а прощением прежде всего виновного. И первый шаг к справедливости - это фраза "И меня есть за что карать".

Недомолвки Витгенштейна 14. Ошибка обычного.

117. Взгляд на обычность как на полезность? И вредность как обычность? И бесполезность как обычность? Или все же обычное остается в области полезного. А вредное и бесполезное уходит в другую плоскость, в область постепенного забвения для восприятия будущими поколениями, для рождения нового обычного. Ошибка - это не область обычного. Ошибка из области необходимого забытого, что бы потом возродится, но уже не в виде ошибки, а в виде полезного? Нет, там еще есть предназначение, там есть еще предназначение ошибке быть тенью границы обычного и полезного. Ошибка - это условие периферии. Она оттеняет границу удачного опыта, что бы именно состояние оттененного привело ее потом к забвению, что бы граница в определенный момент потерялась.

118. К стати, на границе могут подвязаться те, из людей, кто отброшен, маргинализирован. Их область копаться в забвении, что бы находится новое обычное. Маргинальность - это просто другой обычай и другая полезность, и другая вредность, и другая бесполезность.

119. Переживание полезного, личное переживание полезного оно и формирует обычное. Передаваемого переживание от личного к другому личному цементирует обычное как социальное явление. Но тут надо понимать, что поле человека не будет занято во всей полноте чужим переживанием. Т.е. внутри нас есть область некоторого забывания, где всегда есть пространство для вредного и бесполезного. Это область глубоко личных переживаний. Общество в своем усилии заставляет нас притупить переживания и забвение помогает нам жить с этим довольно долго, пока периферия социального не выкрикнет из забытого.

120. Получается, что достоверностей внутри нас не одна и даже не две. Там есть огромное поле забвения, в котором ждут своего часа другие достоверности, как не "полезные" сейчас и как "полезные" потом.

121. Но вернемся немного назад. Нам лишь передаются обстоятельства обычного и не более. Обычное рождается как ответное переживание на пользу, а лучше сказать как пользу мерцающую как мерцающая удача. Нас заставляет обычным сделать его яркость. Яркость мерцания, частота, системность и даже удачность момента может усилить яркость мерцания. Это большая часть обстоятельств будущего обычного, которое точно станет обычным. Все как случившийся ориентир. Но видимо это мерцания не обычный ориентир? Что сделало его не обычным? Забвение? А не значит ли это, что периферия с ее тенью может случится как бы везде. Бесполезное и вредное это полезное, где в силу чего-то случилось переживание приведшее к забвению, как бы это забвение не выглядело. В видел ли социального признания, либо в виде социального отказа.

122. Получается что два забвения: первое - забвение, как отказ от полного принятия, отказ от сомнения и второе - забвение, как отправление в область полного сомнения, всепобеждающего сомнения, отправление в область неразумного. Первое - это когда обычное водружается как основа жизни, обязательно для всех и люди впадают в забвение поводу необходимости сомнения в отношении всего, разум отмирает как условие сакрального на пьедестале. Второе - это когда мы под давлением социального отгоняем бесполезное и вредное как ошибку на периферию и забвение отказывает в разумном подходе бесполезному и вредному. В обычном сомнение запрещено как условие сакралности. В периферийном сомнение запрещено, как опасное, способное вынуть ошибку из-за периферийного.

123. И меня не удивляет вопрос Витгенштейна: "является ли сомнение разумны и не разумным?". Ни капли не удивляет. Везде здесь сомнение как основа сумасшествия, или как покидание обычно или условно-разумного, как постоянное покидание повторяющееся здесь и сейчас.